Сатанинское танго

На краю беспросветной бездны, где время закончило ход, остались одни руины. Часовня по нелепой привычке отбивает траурный звон, хотя ржавый колокол давно стащили, да и башня за прошедшие тысячелетия осыпалась. Вокруг нет ни единой живой души, только подобия людей, которые по инерции влачат ничего не стоящее существование.

Они живут так, словно конец света уже наступил, но эта новость прошла мимо них. Со временем каждый понял — позади и впереди одна и та же вечная пустота, и ничего хорошего или плохого уже не случится. Это знание осело в грузных телах, сутулых плечах и обветренных лицах и вытерло любые следы надежды.

Все эти люди похожи на забытый хлам, слишком жалкий, чтобы когда-либо сгодиться, но еще хранящий обрывки воспоминаний о былом, которого никогда и не было. У них осталось лишь подобие быта — мелкие склоки и пересуды, грязная любовь и пересчет грошей на выпивку. Никто даже не следит за скотиной, что вальяжно просачивается сквозь истлевшие заборы прямиком в вечность.

Здешние жители, чья сухая кожа натянута на пустые черепа, слеплены из одной грязи, они слепы и глухи. А вокруг пульсируют беспросветная чернота и звенящая тишина несуществующего колокола. Непонятно, откуда они взялись, и умрут ли когда-нибудь, хотя до этого никому нет дела.

Прошлый год забрал Дэвида Линча в Черный Вигвам (см. наш текст) — чтобы он, сидя в режиссерском кресле, придумывал новые сюжеты для снов. Новый виток времени увел в вечность Белу Тарра, на бескрайнюю равнину под свинцовым небом — смотреть, как утекает свет, и слушать унылые звуки аккордеона, голосящего «Сатанинское танго».

Ранние миры Белы Тарра — городские, тесные, нервные, наполненные едкой бытовой злостью. Крохотные комнаты без окон и грязные кухни превращают самую возвышенную любовь «панельных людей» в ругань из-за стены. Но жестокость — не болезнь, а защитный механизм против озлобленного мира, что вымывает из души последние крупицы доброты.

С «Проклятия» начинается его великая страна дождя и нескончаемого ожидания. Надежды на то, что никогда не случится; игра в шахматы со смертью; отчаянная тяга к угасшей теплоте. Но последняя песня в уже закрывающемся баре затихает, и вместе с ночью на город опускается безысходность.

А затем эту тишину пронзает скрипучая мелодия. В деревенском кабаке пьянчуга играет «Сатанинское танго», пока его соседи в беспамятстве исполняют пляску смерти. Всем этим глупцам и скрягам суждено умереть, свалившись под лавки один за другим. Но поутру они очнутся и вернуться в лачуги, ведь ни время, ни законы жизни не властны над тем, что давно сгинуло в небытии.

Герои картины напоминают одно больное существо, в котором внутренние органы переплетаются и мешают друг другу функционировать. Они держатся рядом, потому что одиночество в пустоте еще страшнее, но при этом мечтают урвать личную выгоду и на секунду почувствовать биение собственного сердца. Единственное, что их останавливает — страх завтрашнего дня.

Дело в том, что вся деревня ожидает прибытия Иримиаша, что пару лет назад почил у них на глазах, а теперь возвращается из столицы. Как звон с разрушенной колокольни, скорое прибытие товарища пугает до мурашек, но нисколько не удивляет. Таковы законы бездны, и глупцы не задают вопросов.

Иримиаш, то ли воскресший Лазарь, то ли сам Сатана, то ли обычный мошенник, что тяжелой поступью идет по пустым пашням. Деревенские бездельники боятся его не зря, ведь он умеет превращать наивность в слепую веру, а веру — во власть над жалкими умами. Одной речи достаточно, чтобы заставить покаяться любого и пойти за ним хоть в рай, хоть в ад.

Жестокое безразличие, которое они проповедуют изо дня в день, словами «мессии» обращается против них. Он запрещает бессердечие и черствость, взывает к глупости, и, опьянев от сладких слов, никто не находит сил сопротивляться. Живущие в грязи готовы следовать за любым, кто уповает на чистоту совести.

Герои картины не ищут освобождения от вечности, их вполне устраивает доля узников чужой воли. Свобода означает ответственность и принятие решений за самих себя, но никто не готов порвать с уютной безысходностью. Все ждут, что беды решатся сами собой, однако в таких местах катастрофа редко падает с неба — она складывается из бесконечных ночей, приносящих очередное серое утро.

В «Туринской лошади», прощальной картине Белы Тарра, посреди той же пустоты останется один несчастный дом, а непогода поглотит всю грязь и слякоть. В молчании и примитивном быту герои будут дожидаться конца, каким бы он ни был. Но близость к нему принесет ожидающим мир и гармонию — в отличие от хаоса «Сатанинского танго», в котором застряли люди, давно забытые временем.